Поиск  

Поиск - Категории
Поиск - Контакты
Поиск - Контент
Поиск - Ленты новостей
Поиск - Ссылки
Поиск - Метки
   
Статьи и обзоры nachodki.ru

Уважаемые участники, конкурс ещё продолжается, ещё впереди обсуждение произведений, прошедших во второй тур, но организационный совет на данном этапе рекомендует подборку произведений на наш взгляд яркого и самобытного автора.

Поэзия

Свободная тема

Etc

У книжных детей было много больших забот,

Добро, справедливость и храбрость, этсетера.

Все это – пока апельсин не утратил завод

И звезды вину берут на себя до утра.

Бумажные дети освоили устный счет:

Четыреста сорок, четыреста сорок два.

Отращивать сломанный хрящик их не влечет,

Пусть лужи себе под размер подбирает плотва.

Дома осыпают чешуйками этажи,

В глубинах мерцает люминесцентный планктон.

Серебряный век, переплавленный на ножи,

Лежит под подушкой, завёрнутый в плотный картон.

Покуда монетка решает, кто победит,

Бумажные дети не спят и не верят окну.

А Маугли на ветке в каменных джунглях сидит

И воет на синтетическую луну.

Четыреста сорок, четыреста сорок шесть.

Все жалобы крыши – на совести потолка.

Нельзя ни понять, ни сравнить убогую жесть

С блестящей жестокостью жала в стальных руках.

Зачем, если в планах десяток хороших дел,

Побед, эполет и полетов ветрам назло?

Бумажные дети считают в уме предел:

Четыреста сорок девять – плохое число.

От списка судов до Ахилла, от «альфы» до «хи»,

От Лимба и до зеленеющей финифти трав.

И дети с бумажными крыльями пишут стихи,

От собственных перьев большую часть отодрав.

Но жизнь не швыряет перчатки, а метит под дых,

Поправки внося в голубой выпускной альбом.

Порою приходится любых менять на любых,

Тестировать стены на стойкость собственным лбом.

В условиях рынка надо стоять на земле,

Когтями фундамента впиться в сухую треть.

Финансовый план создавая на восемь лет,

Всем надо крутиться и надо считать уметь.

Феномен слона в удаве необъясним.

Его в формалин или в топку, взрослеть пора.

Уходит детство в зольный остаток, а с ним –

Добро, справедливость и храбрость, этсетера.

Фонарик угаснет на желтых сухих листах,

Бесшумно скользящих в ромашковый мягкий сатин.

А книжные дети заснут на четырехстах,

Не в силах прибавить еще пятьдесят один.

 

Счастливая

Она разрешила себе: дыши,

Теперь ни к чему кислород беречь.

Она разрешила и «жы», и «шы»,

Обрезала косы, сперва – до плеч.

Она разрешила глаголы с не,

Накинув на киноварь киноварь.

Пока не заплакал чернилами снег,

Пока на дворе был седой январь.

Она разрешила пломбир зимой

И танцы в бледной дымке ветвей.

Скроить волшебное платье самой:

Осталась неделя, быть может, две.

Она разрешила и пить, и петь:

Причина и следствие, А и Я.

С разбега запрыгнуть на скучную треть,

Слегка растянув земные края.

Аляска где-то над головой,

В ногах развалился Советский Союз.

Она решила остаться собой

И вместо крестика ставить плюс.

Успеет потрескаться тонкий лед,

Но вряд ли под зонтик спрячется сныть.

Она разрешила корицу и мед,

Ведь следующей осени может не быть.

Статистика жить не дает до ста,

Но кто запрещает прожить на сто?

Усталой стали моста достать:

Металл – такой же осенний листок.

Не доверяя случайным свечам,

Голодный камин доедает тетрадь:

Никто не узнает, как по ночам

Она заставляла себя дышать.

Вид на жительство

Как будто опали снежинки тяжелым свинцом.

Как будто попали по пальцам, сломав и лишив.

Не глядя разбитой вчера амальгаме в лицо,

Я делаю вид, будто жив.

Крещенный под Аугсборгом, где-то гудит самолет,

Секунды меняют абстрактное «где-то» на «тут»

Я делаю вид, что люблю вместо чая лед,

А город твердит, что его никогда не сдадут.

Из масляных красок съедобней всего лазурь,

Но прусского много, а синего больше нет.

Я делаю вид, будто сна ни в одном глазу,

Как будто спасает от холода мой жилет.

Обои закончились, дверь нараспашку, мрак.

Не врет календарь. Сегодня – цвета шунгит.

Наощупь от серого к черному, дальше никак.

Святого и жалости нет – я делаю вид.

Эскизы, альбомы, бумага и черная тушь –

Всего за минуту годы развеются в гарь.

Расчерчены окна следами витражных стуж,

И требует жертв от искусства блокадный январь.

Буржуйка сжирает прозрачный закат, акварель,

Стакан и обломки сиреневого куста.

Прости меня, девочка в платье цвета апрель,

За то, что сгораешь, срываясь с льняного холста.

На улицах взрывы, а в Урицке – дасист гут.

Холсты умирают без звука, горят, не треща.

Прости меня, девочка, взрослые часто лгут,

Ведь я одуванчик когда-то тебе обещал.

Но рваные раны наносят на спины крыш,

И помощи нет опаленным пальцам в снегу.

Наивная девочка, ты-то меня простишь,

Но я отогреться потом никогда не смогу.

…Я делаю вид. Над замерзшей Невой – облака.

Бредущие люди, кажется, дочь и мать.

Я делаю вид на несломленный город, пока

Замерзшие кисти способны кисть удержать.

Я делаю вид, добавляю лазурь вдалеке,

Пока есть цвета. Если сможешь, прости меня,

Счастливая девочка с солнцем на стебельке,

Ведь я мог бы раньше достать тебя из огня.

 

Номинация «Источник мудрости»

Остановка

Выходя из книги, как из детства,

Закрывайте за собою дверь.

Оставляйте в памяти соседство

С теми, кто туманом стал теперь.

Знайте, что в истрепанной шинели

Бывший офицер спешит домой.

Пусть смеются злобно все, кто пели –

Но пророк опять бредёт с сумой.

Никогда не стойте у вокзала,

Забывая свой язык и речь.

Ведь литература подсказала

Что-то в сердце смолоду сберечь.

Если в жерло печки за копейку

Срубленные вишни полетят,

Не считайте градус Фаренгейта:

Книги, как известно, не горят.

Может быть, мы улетим, как птицы,

Чтобы воздух был и свеж, и сыр.

Закрывая за собой страницу,

Открывая бесконечный мир.

Номинация «История семьи»

 

Зэнгэршэл*

Игла ныряет вперёд и назад,

По шелку скользит в лазурь.

И плачет осенними листьями сад,

И сна ни в одном глазу.

В татарский аул приезжает арба

С товаром и звоном монет.

А век девятнадцатый стар и горбат,

Длинней на четырнадцать лет.

Татарская песня в родном уголке –

В ней трель соловья и посев.

Парчой золотистой на синем платке

Она вышивает напев.

Тяжёлое время, в спину дыша,

Несёт июньский восход.

И дочь надевает прозрачную шаль,

И старую песню поёт.

Она собирает в платок лебеду

И кормит голодных детей.

О том, кто ушёл по тонкому льду,

Давно не слыхать вестей.

Мне бабушка тихую песню поёт

В потёртом платке своём.

Потом остаются сундук и комод

И слишком холодный дом.

Теряется шаль в бесконечной реке:

Года и чужие дома.

И песню на главном, родном языке

Я пробую петь сама.

* - голубая шаль

 

Два дерева

Тусклый и теплый свет

Лампочки Ильича.

Старенький мой сосед

Пьет свой вечерний чай.

В ворохе пыльных книг,

Стопок газет и нот

Старенький фронтовик

В доме напротив живет.

Тот же подъезд – второй.

Тот же четвертый этаж.

Даже печаль порой

Ночью – одна и та ж.

Снова бросаю взгляд

На силуэт окна:

В ветхом шкафу висят

Китель и ордена.

Только – всегда один.

Чашка – всегда одна.

Что было позади?

Голод, огонь, война?

Прячется старая боль

В складках глубоких морщин.

Глупая горечь и соль!

Слезы – не для мужчин.

Стоит любых потерь

Битвас абстрактным злом.

Только в окне теперь

Ветви кривой излом.

Собственный прадед мой

В Бресте весной убит –

Дерева ствол сухой

В пламени жарких битв.

Ни одного письма,

Карточек тоже нет.

Записи кратки весьма

В книгах военных лет.

Плотные складки штор.

Коркой на окнах лед.

Я представляю, что

Прадед напротив живет.

Сорванный в пустоту

Крик журавлиных стай.

Завтра же я зайду

Выпить с соседом чай.

Блики цветных огней

В темной душе Москвы:

Дерево без корней

С деревом без листвы.

 

Проза

Номинация «Будущее через 10 лет»

Контрольная группа

Рассказ, в котором ничего не произошло.

 

Если набрать полную ванну горячей воды и уложить свое тельце в акрил ниже пленки натяжения, то на коже появляются пупырышки. Мелкие такие. Гадость.

Затем пупырышки уходят, кожа краснеет, особенно на ногах и руках, а вот на груди и животе остается такой же бледной. Вид дряблого тельца, еще и преломленный водой, именуется «Шишков, прости».

В этом случае помогает пена. Божественная, высокая, доходящая до подбородка. Желательно с запахом ананаса. Пены надо добавить как можно больше, потому что пена чем-то напоминает снег.

Мало воды – быстро остывает. Много воды – медленно нагревается, медленно остывает, или не остывает вообще, греется, греется.

            Об этом думал Антон. Он вообще очень много думал, особенно хорошо ему думалось лежа.

            Воды было всего пара сотен литров. Вода быстро остыла. Антон спустил пенную воду, включил душ посильнее и начал смывать островки пены с красных ног и белого живота.

Спрятав тело в халате, Антон вышел из ванной.

Постоял, подумал.

            Взорвалась лампочка. Точнее, Антон так подумал, что она взорвалась, а потом и в самом деле понял – взорвалась. Чудно.

            По полу разлетелись мелкие осколки. Перекореженный вольфрам скалился. Был еще горячий. Антон хихикнул: «Ильич мертв». Взял из принтера лист бумаги, надел на руки пластиковый пакет и осторожно стал собирать останки лампочки. Потом завернул в бумажку, затем – в еще одну бумажку, чтобы первая не порвалась, в маленький полиэтиленовый пакетик и бросил в мусорное ведро. Он был аккуратным человеком.

Десятисекундная минута молчания.

            Антон любил Ильича. От него было много тепла. Света – не очень, поэтому Ильичи жили на люстре уплотненно, всемером. Периодически то один, то другой жалобно вспыхивал и гас, тогда Антон заказывал себе еще Ильичей.

            Он вообще все заказывал. Еду, одежду, пену. Антон уже не помнил, когда последний раз был на улице. Работал – и то через удаленку. Пиццу ему привозили к двери. Стопку пустых коробок он выставлял за дверь, эдак патетично, мол, нет мусору места в этом доме. На следующий день они исчезали. Чудно.

Крайней локацией была лестничная площадка.

            Жил Антон на последнем этаже, соседи съехали год назад, бабок вблизи не обреталось, в случае тимуровского порыва руку подать некому. Подобные порывы Антону свойственны и не были.

            Антону было скучно. Поэтому Антон стал рыться в хламе. Раскопки были его излюбленным занятием, потому что в это время он мог гордо сказать: «Так жить нельзя! Я скоро утону в этой ветоши!». Правда, из уборки все равно ничего особенного не выходило. Наткнувшись на престарелый «Орленок» с выпавшими за ненадобностью спицами, Антон вздыхал, удрученно покачивал головой, бубнил: «Но это же память. Это же нельзя». Вещи отказывались выселяться из квартиры, ссылаясь на постановление о порядке.

В конце концов, он признавал себя творческой личностью, у которой все лежит на своих местах. Гений властвует над хаосом.

            В уборке ему нравился сам процесс. Еще – манифестация процесса.

Вытирать пыль Антон любил меньше, поэтому культивировал ее в самых темных углах. При этом был чистоплотен. Каждое утро надевал новую пару носков, вечером бросал носки в жерло стиральной машины. Часто ничего, кроме носков, Антону стирать было не нужно, и они вертелись в урчащем и сочащемся пеной нутре в гордом одиночестве.

Впрочем, какое одиночество у носков? Завет предвечного храня, каждой твари по паре.

            Антону же вполне хватало компьютера и любимого занятия, которому трудолюбивый Антон посвящал до двух часов в сутки. Он вполне был доволен жизнью, хотя порой с недоверием всматривался в огромное, на полстены, окно. За окном вроде бы кипела жизнь, но иногда Антону казалось, что это все – очень качественная графика. В графике он разбирался, профессиональная обязанность.

            В окно ударялись идеальные снежные хлопья – крупные, симметричные. «Фракталы» - подумал Антон. Большая снежинка прилипла к стеклу с той стороны, и он стал разглядывать веточки: 6, с каждой стороны по 7 и ветвящиеся на конце – плюс три. Итого 102. Веточки сплетались и расходились, как будто в древнем лабиринте.

            Антон боялся темноты. По крайней мере, это служило основанием для непрерывной стражи Ильичей. Всю ночь Антон сидел за монитором, и от шорохов и теней его охраняли лысые Ильичи, покрытые пылью – уютной, теплой и домашней. От пыли свет Ильичей становился мягким и рассеянным.

Когда Антону был нужен яркий свет, он просто зажигал дополнительный светильник – еще одну лампочку, окруженную торшером из плотной ткани вроде коробочки.

            Антон прикинул в уме, что завтра ему должны привезти новую консоль, которые он – маленькая слабость – любил коллекционировать. Ильичам подобное сибаритство было не по нутру, и иногда они начинали возмущенно мигать. Антон объяснял это перегрузкой сети.

            Компьютер щелкнул. Антон поспешил сесть за монитор – в игре «Земля: Версия 9.2» его человечество изобрело двигатель внутреннего сгорания. Для продолжения требовалось загрузить ресурсы. Антон пробежался глазами по списку доступных. Углеводороды, стрелочка вверх, +1, +2, всплывающее окно, недостаточно ресурсов. Антон задумался.

В дверь позвонили.

Антон свернул игру и пошел открывать. Плотный солидный пакет с оплаченным заказом из фастфуда стоял на полу и привлекал. Запах присутствовал.

            Антон, от предвкушения пританцовывая, понес пакет на кухню. Из пластикового термопакета он достал и выставил стройными рядами на стол маленькие бумажные пакетики, в которых лежали коробочки с соусами в фирменной упаковке, квадратные коробочки с бургерами с сырным соусом, завернутыми в фирменную бумажку, бургерами с двойным сырным соусом и двумя котлетами, завернутые в двойную фирменную бумажку, вытянутые коробочки с хот-догами с тремя соусами. На подставке из жесткой бумаги угнездился стакан с пластиковой крышечкой, украшенный бумажной плакеткой.

            Последним на свет явилось большое бумажное ведро с ножками курицы, никогда не ходившей своими ножками, укрытое сверху тремя фирменными бумажками.

Трепетные белые салфетки и пластиковые вилочки ждали своего часа.

            Антон оглядел свою армаду. Коробочки сгруппировались в боевую позицию. Правый фланг прикрывали хот-доги, левый был отвратительно уязвим. Стакан стоял, как большая толстая немка.

Антон выбрал одну из коробочек, надорвал бумажную защиту и с наслаждением впился зубами в булочку. Но тут улыбка на его лице потухла. Диверсия. Он забыл указать в заказе, чтобы всё делали без лука! Лук! Мерзкая маринованная хрустящая субстанция, запахи уксуса и изо рта.

            Антон был расстроен. Расстроен настолько, что неугодные бутерброды полетели в ведро, стакан с газировкой был сослан в холодильник, а на столе осталось лишь одинокое ведро с ножками. Ножки были невинны.

            Сердито засопев, Антон поставил на плиту чайник и упорно гипнотизировал его взглядом, пока чайник не засопел в ответ. Где-то в шкафчике завалялся пакетик с чайным пакетиком, и с упорством инвкизитора Антон стал топить его, периодически дергая за веревочку. Пакетик истекал ярко-малиновой кисловатой жидкостью.

            Антон взял в руки ножку и задумался над тленностью бытия. Бытие было. Старое дерево с уродливо перекрученными ветвями качалось от ветра, в стекло бились снежинки и самая длинная ветка, на которой сидела нахохлившаяся ворона и, кажется, специально раскачивалась.

            Когда он уже собирался откусить птичью плоть, ему вдруг стало не по себе – так бывает, когда тебе во время обеда заглядывают прямо в рот, и сразу становится стыдно, что ты чавкаешь, прихлебываешь или у тебя пломбы на дне челюсти.

В слепое окно квартиры заглядывал мир.

***

Дети молча окружили экскурсовода. Тот постучал ногтем по пластиковой раме окна.

- А это – наш новый экспонат «Потребитель». Он создан в рамках спецпроекта «Запредельный рост», посвященного быту дореволюционного поколения.

Ученые извлекли его из криокамеры два года назад. Этот человек до сих пор уверен, что живет в обществе потребления. Для этого созданы все условия: ему доставляется привычная пища его времени, одежда, удаляются отходы. В день Антон потребляет такое же количество ресурсов, что и три среднестатистические семьи!

Синхронное удивление.

- При этом он даже не выходит из дома. А если бы у него был свой автомобиль? Прибавьте к этому расходы на топливо – заметьте, тогда еще использовалась нефть! – затраты металла, резины, издержки от загрязнения воздуха…

Экскурсовод захлебнулся от эмоций и был несколько сконфужен этим обстоятельством. Повествовательно.

- Когда в лабораториях проводят тестирование новых разработок, всегда оставляют контрольную группу, на которую не оказывается никакого воздействия. Наше нынешнее устойчивое общество – результат Революции производства и потребления, успешного эксперимента, который позволил сохранить планету и жизнь на ней. Антон же придерживается нормы поведения своего времени. Конечно, сейчас и младенцу известны правила Устойчивого Мира. Трудно поверить, что было время, когда ресурсы использовались безрассудно, о рециклинге никто и не слышал, а электроэнергию получали из углеводородов.

Усмешка.

Далее - патетично. Формулы нараспев, запоминание по интонации.

- Это – наша история, хоть и не самая почетная ее страница. Экспонат создан, чтобы человечество знало: когда-то все было иначе, и наш современный Устойчивый Мир – плод трудов многих поколений. Есть вопросы?

Незапланированно.

Мальчик из толпы поднял руку.

- А если бы мы так жили, что было бы?

- Мы бы не жили, - мрачно проговорил другой мальчик. – Предки бы все прожили за нас.

Экскурсовод лучезарно улыбнулся. Через десять минут должна была прийти следующая – шестая за день – группа.

- Думаю, молодой человек прекрасно ответил за меня. Если больше нет вопросов, то проходите к выходу.

Повинуясь стрелкам, по гигантскому зданию выставочного центра шли люди, живущие в идеальном мире.

Номинация «История семьи»

Odonata

Отто познавал мир. Выражалось это в систематическом ковырянии в носу и периодических попытках лезть куда не следует.

Когда отец, тщательно выбритый, строгий, с приглаженными волосами, уходил из дома, поцеловав мать и потрепав Отто по голове, куда не следует утрачивало императивный характер.

Попадая в рамку зеркала только макушкой, Отто, как и отец, поправлял рубашку, приглаживал волосы и мерными шагами выходил из дома, целенаправленно пытаясь достичь куда не следует.

У дома были две клешни, и этим, помимо серо-зеленого цвета, он напоминал рака. У стрекозы клешней не было, но были хищные, переливающиеся синим и зеленым глаза и маска. На попытку схватить стрекоза отвечала позорным бегством.

Отто приступил к преследованию. Сначала у него была какая-то тактика, и он ее придерживался, то замирая вблизи от назначенной цели, то быстро пытаясь ухватить стрекозу пухленькими пальчиками. Жвалоносное дразнилось, опускаясь в пределах досягаемости и тут же срываясь снова.

На измор брала.

Тактика дала сбой, создалась реальная угроза репутации. Пришлось действовать интуитивно, план «b» отсутствовал, так же как и поименованные другими буквами алфавита, не говоря уже о диграфах. Вокруг топали взрослые во взрослых сапогах, а Отто бежал за стрекозой и топотал ножками в коричневых сандаликах. Стрекоза то зависала, как 282-й колибри, то снова срывалась в полет, дразня желтоватым брюшком и сверкая прозрачными крыльями. Неожиданно жвалоносное применило хитрый тактический ход и, пролетев над высоким забором, замаскировалось в пастельно-голубом небе.

Синонимические ряды подчиняться Отто отказывались, и все, через что, казалось, теоретически можно перелезть, даже с ущербом для штанишек, именовалось забором.

Операция была провалена. Раздосадованный Отто остановился, пытаясь разглядеть цель, но та была уже вне поля зрения.

Через забор он увидел соседскую девочку. Она была очень высокая и худая, или, может, казалась высокой из-за своей худобы. Под полупрозрачной кожей синевой отливали ниточки вен.

«Наверное, она болеет» - подумал Отто. Мама читала ему книжку про принцессу, которая тяжело захворала, и спасти ее могли только три апельсина. Или имбирный пряник?

Девочка склонила голову набок, и почему-то Отто вспомнился ярмарочный день, карусель - ему тогда достался рыжий конь, а он хотел черного, - и загадочный высокий шатер, пахнущий фенолом, старым клеем и пылью. Запах этот блек перед амбре выставки боровов-чемпионов, тонул в удушливом смраде яблок в жженой карамели.

Она подняла руку, и прежде тонкой кисти с длинными пальцами вверх дернулся угловатый локоть.

- Привет, - она дружелюбно улыбнулась, растянув в улыбке синеватые губы.

Отто смущенно стал ковырять носком сандалика землю. Когда ковырять было уже нечего, он начал теребить лямку плотного серого комбинезончика, наконец оторвал пуговицу и замер, наблюдая, как она катится по утоптанной дорожке.

- Ты почему со мной не разговариваешь?

Отто смотрел на нее оловянными пустыми глазами.

- Ааа, ты, наверное, еще маленький? - догадалась девочка и едва заметно дернула подбородком.

«Какие задаваки эти девчонки» - подумал Отто.

***

Отто уже успел обзавестись недостойными привычками.

Проходя мимо соседского забора, он было достал из кармана штанишек булочку, варварски похищенную с обеда, и собрался ее надкусить, как вдруг снова увидел соседскую девочку.

Она разболелась еще больше. Черты лица заострились. Двугранные углы сходились на скулах, на подбородке и на висках. Две плоскости выходили из линии переносицы.

Поймав ее взгляд, уличенный Отто спешно спрятал булочку в карман и огляделся, не смотрит ли кто еще. Соглядатаев не обнаружилось.

Девочка, опустив глаза, отчаянно пыталась покраснеть, но не смогла.

«Наверное, из-за того, что она болеет, ее кормят бульоном и кашей. Тогда понятно, почему она так хочет сладкого. А мне вот сладкое дают, только если я доем первое и второе…»

Отто подошел вплотную к ограждению и снова молча уставился на девочку. Сначала он склонил голову направо, потом подпрыгнул, потом в задумчивости взял себя за щеки и потянул их в разные стороны. Девочка засмеялась.

- Ты чего гримасничаешь? Как клоун! Меня бабушка водила один раз смотреть на клоунов. Мне больше всего понравился белый клоун, а рыжий злой был, он все время обижал белого.

Малыш отпустил надутые щеки, а вместо этого высунул язык и выпучил глаза. Потом, устав стоять в таком положении, он наклонился в совершенно другую сторону, так, чтобы увидеть девочку вверх ногами. Из оттопыренного кармана вывалился кусок булочки.

Быстрым ломаным движением девочка нагнулась, схватила булку и, сжав её в кулаке, отбежала от решетки. Ноздри ее раздувались, глаза загорелись лихорадочным блеском.

У Отто предательски задрожали губы и защипало в носу. Рот искривился наподобие изломанного многоугольника, сверкая краснотой глотки, и из него вот-вот должен был хлынуть густой рев, как вдруг девочка огляделась, подбежала к забору и быстро зашептала:

- Тише, тише. А то еще услышат. Забирай свою булку, не нужна она мне.

Булочка дрожала в тонких костлявых пальцах, которые то расслаблялись, то вдруг вздрагивали в судороге и сжимали злосчастную выпечку. Сыпалась пудра.

Девочка демонстративно отвернулась, все еще держа в протянутой руке булочку.

- Забирай.

Отто молча смотрел на нее оловянными глазами, оттопырив полукружье нижней губы.

- Ну же, - прошептала девочка.

Мальчик разобиделся вконец. Он просунул сквозь прутья решетки пухленькую, словно перетянутую ниточками ручку и ударил по ладони соседки. Булочка снова упала на землю. Обиженный Отто развернулся и побежал по рассохшейся земле, размазывая по лицу горячие слезы, в полной уверенности, что больше сюда не придет. Нехорошие вы все, вот.

Но уже через пару дней он рано утром утащил у дяди Ханца из ящика крутобокую медовую грушу и пришел к соседям. Девочки видно не было.

«Наверное, эта соня спит до полудня. Папа всегда говорил, что тот, кто долго спит, все на свете проспит» - неодобрительно думал малыш.

Он слонялся вдоль забора и что-то гулко мычал. Только когда у него намокли от росы сандалики, а солнце нагрело белобрысую макушку, он решил, что сегодня ждать ее не будет. Отто аккуратно положил грушу возле решетки, так, чтобы ее можно было достать с той стороны.

На следующий день соседка уже ждала его возле забора. Она хитро прищурилась и сообщила:

- А я все поняла! Я поняла, кто ты! Ты мой друг!

Отто мысленно вертел в голове незнакомое слово и никак не мог решиться попробовать его на язык. Какое-то упругое оно было, как красный резиновый мячик.

Ситуацию осложняло то, что девочка без умолку тараторила, выдавая новые и новые слова, которые хотелось удержать, облизнуть и понюхать, но они ускользали.

- А кто твои папа и мама? А сколько тебе лет? А давай играть?

Др-ск-гр-др-гр-ск-ск – трещало у Отто в голове.

Девочка закрыла лицо ладонями и выдала еще одно незнакомое «Ку-ку».

Отто выглядел озадаченным.

- Ать! – неожиданно появилась соседка.

Отто округлил рот в щербатой улыбке. Ему определенно нравилась эта магия. Он тут же закрыл глаза ладошками, перепачканными землей, и, собравшись с духом, осторожно выпустил понравившееся слово.

- Ку…ку…

Применить вторую магию он не успел: девочка засмеялась и захлопала в ладоши. Слишком громко, принцессам так по этикету не полагается. Отто отнял руки от лица и засмеялся вместе с ней.

- Эй, ты что там делаешь? - требовательно окликнула девочку женщина в белом халате. Отто быстро шагнул в кусты - ему очень эта тетя не понравилась. Когда у него самого сильно болела голова, к нему приходила тетя врач, но та была добрая, пахло от нее не спиртом и гадкими гуашевыми красками, а ромашкой. Добрая тетя даже дала ему маленького зеленого резинового крокодильчика, чтобы он ничего не боялся.

Эта тетя врач была злая. У нее был злой рот и злые очки в роговой оправе. Она схватила девочку за локоть и потащила прочь от забора. Девочка упиралась ногами, пыталась высвободить угловатый локоть из хватки, а свободной рукой размазывала по лицу мелкие слезы, механически слизывая их с потрескавшихся губ.

Когда обе скрылись в здании, Отто выбрался из своего укрытия. «Ей сейчас сделают укол, и она выздоровеет. Все эти девчонки такие трусихи» - думал он, шагая домой.

На следующий день он пришел с новой добычей. За завтраком взрослые были в хорошем расположении духа, и Отто одну за другой выуживал из жестяной миски темно-фиолетовые сливы.

Девочка была на месте. Та же - худая, с синими ниточками вен и полупрозрачной кожей, натянутой на суставы, похожие на шарниры. Она, казалось, стала еще выше. Но Отто, не доходя до забора, остановился. Что-то в ней было не так. Черные непослушные волосы соседки завивались в мелкие колечки, едва достигая плеч, а Отто знал, что у настоящей принцессы волосы золотистого цвета и длинные-длинные.

Он был уже готов бежать куда подальше от этой чужой принцессы, но вдруг она произнесла:

- Привет! Это ты - мой друг?

Так не говорили ни отец, ни мама, ни дядя Ханц. Слова эти были какие-то мягкие, теплые, а взрослые говорили по-другому, словно выплевывали жесткие и страшные звуки, которые он никак не мог повторить за ними.

Отто замер. Он подумал, что эти девчонки такие взбалмошные, что им придет в голову и волосы покрасить, и надеть платье глупого розового цвета, и бантик на голову нацепить.

Девочка же улыбнулась.

- Ну привет же! Ты почему один гуляешь?

Отто засопел и с заведомо независимым видом начал прогуливаться вдоль забора, заложив руки за спину. Так – он помнил – часто делал отец, меряя шагами кабинет, когда телефон, охрипший от звона, замолкал на несколько минут. Отец был такой серьезный, важный, и все думал о чем-то.

            В этом они с Отто были похожи.

Вскоре Отто все-таки понял, что принцессы за соседским забором живут разные, наверное, их семь, как в сказке про стоптанные туфельки, а может, и больше. Что такое «семь», он представлял себе весьма приблизительно, и от тридцати девяти вряд ли бы отличил.

Отто приносил педантично завернутые в салфетку печенья и уже умел самоидентифицироваться при помощи слова «дъюк».

Все они были похожи – бледные, тоненькие, как ветерок, даже одеты одинаково. Иногда они приходили вдвоем, втроем, улыбались, опять щебетали, и тут же срывались всей стайкой и улетали куда-то далеко.

Отто было интересно, выздоровела ли первая принцесса, и когда она выйдет игъять. Но она все не выходила.

            Куда деваются принцессы, знает даже младенец. Их похищают злые огнедышащие драконы. Но наверняка были какие-то объективные причины, связанные с текущей геополитической обстановкой, ранним замужеством и так далее.

Драконов не бывает, это все выдумки.

***

- Криштен, наш сын заговорил! - счастливая мать порхала по комнате. - Я ждала этого три года, и вот наконец-то!

Отец просиял.

- И что же он сказал?

- О, а вот это лучше услышать самому, - лукаво улыбнулась жена. - Правда, он еще выговаривает не совсем правильно, а некоторые слова даже выдумывает…

Топоча маленькими ножками, в прихожую прибежал Отто и звонко залепил: - Папа! - мать растаяла от умиления.

- Мама! - слова сыпались одно за другим. - Мий! Дъюк! Пйивет!

Улыбка сползла с лица отца.

- Ну-ка, повтори!

Отто насупился и посмотрел исподлобья.

Отец не вытерпел и, схватив сына за плечи, хорошенько потряс:

- Кто тебя этому научил? Кто, спрашиваю?

Отто, зажмурившись, затряс головой. Отец резко отпустил его и отошел в другой конец комнаты. Мальчик поджал губы и упрямо повторил:

- Мий. Дъюк. Пйивет. Давай игьять.

- Быстро марш к себе, - голос отца сорвался в пронзительный визг, и Отто со всех ног умчался подальше от этого страшного чудища.

- Луиза, ты знаешь, на каком языке говорит? - каким-то бесцветным тоном спросил мужчина, когда захлопнулась дверь.

- Наверное, просто выдумывает, - повела плечами женщина. - Зачем ты его прог

Поэзия

Свободная тема

Etc

У книжных детей было много больших забот,

Добро, справедливость и храбрость, этсетера.

Все это – пока апельсин не утратил завод

И звезды вину берут на себя до утра.

Бумажные дети освоили устный счет:

Четыреста сорок, четыреста сорок два.

Отращивать сломанный хрящик их не влечет,

Пусть лужи себе под размер подбирает плотва.

Дома осыпают чешуйками этажи,

В глубинах мерцает люминесцентный планктон.

Серебряный век, переплавленный на ножи,

Лежит под подушкой, завёрнутый в плотный картон.

Покуда монетка решает, кто победит,

Бумажные дети не спят и не верят окну.

А Маугли на ветке в каменных джунглях сидит

И воет на синтетическую луну.

Четыреста сорок, четыреста сорок шесть.

Все жалобы крыши – на совести потолка.

Нельзя ни понять, ни сравнить убогую жесть

С блестящей жестокостью жала в стальных руках.

Зачем, если в планах десяток хороших дел,

Побед, эполет и полетов ветрам назло?

Бумажные дети считают в уме предел:

Четыреста сорок девять – плохое число.

От списка судов до Ахилла, от «альфы» до «хи»,

От Лимба и до зеленеющей финифти трав.

И дети с бумажными крыльями пишут стихи,

От собственных перьев большую часть отодрав.

Но жизнь не швыряет перчатки, а метит под дых,

Поправки внося в голубой выпускной альбом.

Порою приходится любых менять на любых,

Тестировать стены на стойкость собственным лбом.

В условиях рынка надо стоять на земле,

Когтями фундамента впиться в сухую треть.

Финансовый план создавая на восемь лет,

Всем надо крутиться и надо считать уметь.

Феномен слона в удаве необъясним.

Его в формалин или в топку, взрослеть пора.

Уходит детство в зольный остаток, а с ним –

Добро, справедливость и храбрость, этсетера.

Фонарик угаснет на желтых сухих листах,

Бесшумно скользящих в ромашковый мягкий сатин.

А книжные дети заснут на четырехстах,

Не в силах прибавить еще пятьдесят один.

 

Счастливая

Она разрешила себе: дыши,

Теперь ни к чему кислород беречь.

Она разрешила и «жы», и «шы»,

Обрезала косы, сперва – до плеч.

Она разрешила глаголы с не,

Накинув на киноварь киноварь.

Пока не заплакал чернилами снег,

Пока на дворе был седой январь.

Она разрешила пломбир зимой

И танцы в бледной дымке ветвей.

Скроить волшебное платье самой:

Осталась неделя, быть может, две.

Она разрешила и пить, и петь:

Причина и следствие, А и Я.

С разбега запрыгнуть на скучную треть,

Слегка растянув земные края.

Аляска где-то над головой,

В ногах развалился Советский Союз.

Она решила остаться собой

И вместо крестика ставить плюс.

Успеет потрескаться тонкий лед,

Но вряд ли под зонтик спрячется сныть.

Она разрешила корицу и мед,

Ведь следующей осени может не быть.

Статистика жить не дает до ста,

Но кто запрещает прожить на сто?

Усталой стали моста достать:

Металл – такой же осенний листок.

Не доверяя случайным свечам,

Голодный камин доедает тетрадь:

Никто не узнает, как по ночам

Она заставляла себя дышать.

Вид на жительство

Как будто опали снежинки тяжелым свинцом.

Как будто попали по пальцам, сломав и лишив.

Не глядя разбитой вчера амальгаме в лицо,

Я делаю вид, будто жив.

Крещенный под Аугсборгом, где-то гудит самолет,

Секунды меняют абстрактное «где-то» на «тут»

Я делаю вид, что люблю вместо чая лед,

А город твердит, что его никогда не сдадут.

Из масляных красок съедобней всего лазурь,

Но прусского много, а синего больше нет.

Я делаю вид, будто сна ни в одном глазу,

Как будто спасает от холода мой жилет.

Обои закончились, дверь нараспашку, мрак.

Не врет календарь. Сегодня – цвета шунгит.

Наощупь от серого к черному, дальше никак.

Святого и жалости нет – я делаю вид.

Эскизы, альбомы, бумага и черная тушь –

Всего за минуту годы развеются в гарь.

Расчерчены окна следами витражных стуж,

И требует жертв от искусства блокадный январь.

Буржуйка сжирает прозрачный закат, акварель,

Стакан и обломки сиреневого куста.

Прости меня, девочка в платье цвета апрель,

За то, что сгораешь, срываясь с льняного холста.

На улицах взрывы, а в Урицке – дасист гут.

Холсты умирают без звука, горят, не треща.

Прости меня, девочка, взрослые часто лгут,

Ведь я одуванчик когда-то тебе обещал.

Но рваные раны наносят на спины крыш,

И помощи нет опаленным пальцам в снегу.

Наивная девочка, ты-то меня простишь,

Но я отогреться потом никогда не смогу.

…Я делаю вид. Над замерзшей Невой – облака.

Бредущие люди, кажется, дочь и мать.

Я делаю вид на несломленный город, пока

Замерзшие кисти способны кисть удержать.

Я делаю вид, добавляю лазурь вдалеке,

Пока есть цвета. Если сможешь, прости меня,

Счастливая девочка с солнцем на стебельке,

Ведь я мог бы раньше достать тебя из огня.

 

Номинация «Источник мудрости»

Остановка

Выходя из книги, как из детства,

Закрывайте за собою дверь.

Оставляйте в памяти соседство

С теми, кто туманом стал теперь.

Знайте, что в истрепанной шинели

Бывший офицер спешит домой.

Пусть смеются злобно все, кто пели –

Но пророк опять бредёт с сумой.

Никогда не стойте у вокзала,

Забывая свой язык и речь.

Ведь литература подсказала

Что-то в сердце смолоду сберечь.

Если в жерло печки за копейку

Срубленные вишни полетят,

Не считайте градус Фаренгейта:

Книги, как известно, не горят.

Может быть, мы улетим, как птицы,

Чтобы воздух был и свеж, и сыр.

Закрывая за собой страницу,

Открывая бесконечный мир.

Номинация «История семьи»

 

Зэнгэршэл*

Игла ныряет вперёд и назад,

По шелку скользит в лазурь.

И плачет осенними листьями сад,

И сна ни в одном глазу.

В татарский аул приезжает арба

С товаром и звоном монет.

А век девятнадцатый стар и горбат,

Длинней на четырнадцать лет.

Татарская песня в родном уголке –

В ней трель соловья и посев.

Парчой золотистой на синем платке

Она вышивает напев.

Тяжёлое время, в спину дыша,

Несёт июньский восход.

И дочь надевает прозрачную шаль,

И старую песню поёт.

Она собирает в платок лебеду

И кормит голодных детей.

О том, кто ушёл по тонкому льду,

Давно не слыхать вестей.

Мне бабушка тихую песню поёт

В потёртом платке своём.

Потом остаются сундук и комод

И слишком холодный дом.

Теряется шаль в бесконечной реке:

Года и чужие дома.

И песню на главном, родном языке

Я пробую петь сама.

* - голубая шаль

 

Два дерева

Тусклый и теплый свет

Лампочки Ильича.

Старенький мой сосед

Пьет свой вечерний чай.

В ворохе пыльных книг,

Стопок газет и нот

Старенький фронтовик

В доме напротив живет.

Тот же подъезд – второй.

Тот же четвертый этаж.

Даже печаль порой

Ночью – одна и та ж.

Снова бросаю взгляд

На силуэт окна:

В ветхом шкафу висят

Китель и ордена.

Только – всегда один.

Чашка – всегда одна.

Что было позади?

Голод, огонь, война?

Прячется старая боль

В складках глубоких морщин.

Глупая горечь и соль!

Слезы – не для мужчин.

Стоит любых потерь

Битвас абстрактным злом.

Только в окне теперь

Ветви кривой излом.

Собственный прадед мой

В Бресте весной убит –

Дерева ствол сухой

В пламени жарких битв.

Ни одного письма,

Карточек тоже нет.

Записи кратки весьма

В книгах военных лет.

Плотные складки штор.

Коркой на окнах лед.

Я представляю, что

Прадед напротив живет.

Сорванный в пустоту

Крик журавлиных стай.

Завтра же я зайду

Выпить с соседом чай.

Блики цветных огней

В темной душе Москвы:

Дерево без корней

С деревом без листвы.

 

Проза

Номинация «Будущее через 10 лет»

Контрольная группа

Рассказ, в котором ничего не произошло.

 

Если набрать полную ванну горячей воды и уложить свое тельце в акрил ниже пленки натяжения, то на коже появляются пупырышки. Мелкие такие. Гадость.

Затем пупырышки уходят, кожа краснеет, особенно на ногах и руках, а вот на груди и животе остается такой же бледной. Вид дряблого тельца, еще и преломленный водой, именуется «Шишков, прости».

В этом случае помогает пена. Божественная, высокая, доходящая до подбородка. Желательно с запахом ананаса. Пены надо добавить как можно больше, потому что пена чем-то напоминает снег.

Мало воды – быстро остывает. Много воды – медленно нагревается, медленно остывает, или не остывает вообще, греется, греется.

            Об этом думал Антон. Он вообще очень много думал, особенно хорошо ему думалось лежа.

            Воды было всего пара сотен литров. Вода быстро остыла. Антон спустил пенную воду, включил душ посильнее и начал смывать островки пены с красных ног и белого живота.

Спрятав тело в халате, Антон вышел из ванной.

Постоял, подумал.

            Взорвалась лампочка. Точнее, Антон так подумал, что она взорвалась, а потом и в самом деле понял – взорвалась. Чудно.

            По полу разлетелись мелкие осколки. Перекореженный вольфрам скалился. Был еще горячий. Антон хихикнул: «Ильич мертв». Взял из принтера лист бумаги, надел на руки пластиковый пакет и осторожно стал собирать останки лампочки. Потом завернул в бумажку, затем – в еще одну бумажку, чтобы первая не порвалась, в маленький полиэтиленовый пакетик и бросил в мусорное ведро. Он был аккуратным человеком.

Десятисекундная минута молчания.

            Антон любил Ильича. От него было много тепла. Света – не очень, поэтому Ильичи жили на люстре уплотненно, всемером. Периодически то один, то другой жалобно вспыхивал и гас, тогда Антон заказывал себе еще Ильичей.

            Он вообще все заказывал. Еду, одежду, пену. Антон уже не помнил, когда последний раз был на улице. Работал – и то через удаленку. Пиццу ему привозили к двери. Стопку пустых коробок он выставлял за дверь, эдак патетично, мол, нет мусору места в этом доме. На следующий день они исчезали. Чудно.

Крайней локацией была лестничная площадка.

            Жил Антон на последнем этаже, соседи съехали год назад, бабок вблизи не обреталось, в случае тимуровского порыва руку подать некому. Подобные порывы Антону свойственны и не были.

            Антону было скучно. Поэтому Антон стал рыться в хламе. Раскопки были его излюбленным занятием, потому что в это время он мог гордо сказать: «Так жить нельзя! Я скоро утону в этой ветоши!». Правда, из уборки все равно ничего особенного не выходило. Наткнувшись на престарелый «Орленок» с выпавшими за ненадобностью спицами, Антон вздыхал, удрученно покачивал головой, бубнил: «Но это же память. Это же нельзя». Вещи отказывались выселяться из квартиры, ссылаясь на постановление о порядке.

В конце концов, он признавал себя творческой личностью, у которой все лежит на своих местах. Гений властвует над хаосом.

            В уборке ему нравился сам процесс. Еще – манифестация процесса.

Вытирать пыль Антон любил меньше, поэтому культивировал ее в самых темных углах. При этом был чистоплотен. Каждое утро надевал новую пару носков, вечером бросал носки в жерло стиральной машины. Часто ничего, кроме носков, Антону стирать было не нужно, и они вертелись в урчащем и сочащемся пеной нутре в гордом одиночестве.

Впрочем, какое одиночество у носков? Завет предвечного храня, каждой твари по паре.

            Антону же вполне хватало компьютера и любимого занятия, которому трудолюбивый Антон посвящал до двух часов в сутки. Он вполне был доволен жизнью, хотя порой с недоверием всматривался в огромное, на полстены, окно. За окном вроде бы кипела жизнь, но иногда Антону казалось, что это все – очень качественная графика. В графике он разбирался, профессиональная обязанность.

            В окно ударялись идеальные снежные хлопья – крупные, симметричные. «Фракталы» - подумал Антон. Большая снежинка прилипла к стеклу с той стороны, и он стал разглядывать веточки: 6, с каждой стороны по 7 и ветвящиеся на конце – плюс три. Итого 102. Веточки сплетались и расходились, как будто в древнем лабиринте.

            Антон боялся темноты. По крайней мере, это служило основанием для непрерывной стражи Ильичей. Всю ночь Антон сидел за монитором, и от шорохов и теней его охраняли лысые Ильичи, покрытые пылью – уютной, теплой и домашней. От пыли свет Ильичей становился мягким и рассеянным.

Когда Антону был нужен яркий свет, он просто зажигал дополнительный светильник – еще одну лампочку, окруженную торшером из плотной ткани вроде коробочки.

            Антон прикинул в уме, что завтра ему должны привезти новую консоль, которые он – маленькая слабость – любил коллекционировать. Ильичам подобное сибаритство было не по нутру, и иногда они начинали возмущенно мигать. Антон объяснял это перегрузкой сети.

            Компьютер щелкнул. Антон поспешил сесть за монитор – в игре «Земля: Версия 9.2» его человечество изобрело двигатель внутреннего сгорания. Для продолжения требовалось загрузить ресурсы. Антон пробежался глазами по списку доступных. Углеводороды, стрелочка вверх, +1, +2, всплывающее окно, недостаточно ресурсов. Антон задумался.

В дверь позвонили.

Антон свернул игру и пошел открывать. Плотный солидный пакет с оплаченным заказом из фастфуда стоял на полу и привлекал. Запах присутствовал.

            Антон, от предвкушения пританцовывая, понес пакет на кухню. Из пластикового термопакета он достал и выставил стройными рядами на стол маленькие бумажные пакетики, в которых лежали коробочки с соусами в фирменной упаковке, квадратные коробочки с бургерами с сырным соусом, завернутыми в фирменную бумажку, бургерами с двойным сырным соусом и двумя котлетами, завернутые в двойную фирменную бумажку, вытянутые коробочки с хот-догами с тремя соусами. На подставке из жесткой бумаги угнездился стакан с пластиковой крышечкой, украшенный бумажной плакеткой.

            Последним на свет явилось большое бумажное ведро с ножками курицы, никогда не ходившей своими ножками, укрытое сверху тремя фирменными бумажками.

Трепетные белые салфетки и пластиковые вилочки ждали своего часа.

            Антон оглядел свою армаду. Коробочки сгруппировались в боевую позицию. Правый фланг прикрывали хот-доги, левый был отвратительно уязвим. Стакан стоял, как большая толстая немка.

Антон выбрал одну из коробочек, надорвал бумажную защиту и с наслаждением впился зубами в булочку. Но тут улыбка на его лице потухла. Диверсия. Он забыл указать в заказе, чтобы всё делали без лука! Лук! Мерзкая маринованная хрустящая субстанция, запахи уксуса и изо рта.

            Антон был расстроен. Расстроен настолько, что неугодные бутерброды полетели в ведро, стакан с газировкой был сослан в холодильник, а на столе осталось лишь одинокое ведро с ножками. Ножки были невинны.

            Сердито засопев, Антон поставил на плиту чайник и упорно гипнотизировал его взглядом, пока чайник не засопел в ответ. Где-то в шкафчике завалялся пакетик с чайным пакетиком, и с упорством инвкизитора Антон стал топить его, периодически дергая за веревочку. Пакетик истекал ярко-малиновой кисловатой жидкостью.

            Антон взял в руки ножку и задумался над тленностью бытия. Бытие было. Старое дерево с уродливо перекрученными ветвями качалось от ветра, в стекло бились снежинки и самая длинная ветка, на которой сидела нахохлившаяся ворона и, кажется, специально раскачивалась.

            Когда он уже собирался откусить птичью плоть, ему вдруг стало не по себе – так бывает, когда тебе во время обеда заглядывают прямо в рот, и сразу становится стыдно, что ты чавкаешь, прихлебываешь или у тебя пломбы на дне челюсти.

В слепое окно квартиры заглядывал мир.

***

Дети молча окружили экскурсовода. Тот постучал ногтем по пластиковой раме окна.

- А это – наш новый экспонат «Потребитель». Он создан в рамках спецпроекта «Запредельный рост», посвященного быту дореволюционного поколения.

Ученые извлекли его из криокамеры два года назад. Этот человек до сих пор уверен, что живет в обществе потребления. Для этого созданы все условия: ему доставляется привычная пища его времени, одежда, удаляются отходы. В день Антон потребляет такое же количество ресурсов, что и три среднестатистические семьи!

Синхронное удивление.

- При этом он даже не выходит из дома. А если бы у него был свой автомобиль? Прибавьте к этому расходы на топливо – заметьте, тогда еще использовалась нефть! – затраты металла, резины, издержки от загрязнения воздуха…

Экскурсовод захлебнулся от эмоций и был несколько сконфужен этим обстоятельством. Повествовательно.

- Когда в лабораториях проводят тестирование новых разработок, всегда оставляют контрольную группу, на которую не оказывается никакого воздействия. Наше нынешнее устойчивое общество – результат Революции производства и потребления, успешного эксперимента, который позволил сохранить планету и жизнь на ней. Антон же придерживается нормы поведения своего времени. Конечно, сейчас и младенцу известны правила Устойчивого Мира. Трудно поверить, что было время, когда ресурсы использовались безрассудно, о рециклинге никто и не слышал, а электроэнергию получали из углеводородов.

Усмешка.

Далее - патетично. Формулы нараспев, запоминание по интонации.

- Это – наша история, хоть и не самая почетная ее страница. Экспонат создан, чтобы человечество знало: когда-то все было иначе, и наш современный Устойчивый Мир – плод трудов многих поколений. Есть вопросы?

Незапланированно.

Мальчик из толпы поднял руку.

- А если бы мы так жили, что было бы?

- Мы бы не жили, - мрачно проговорил другой мальчик. – Предки бы все прожили за нас.

Экскурсовод лучезарно улыбнулся. Через десять минут должна была прийти следующая – шестая за день – группа.

- Думаю, молодой человек прекрасно ответил за меня. Если больше нет вопросов, то проходите к выходу.

Повинуясь стрелкам, по гигантскому зданию выставочного центра шли люди, живущие в идеальном мире.

Номинация «История семьи»

Odonata

Отто познавал мир. Выражалось это в систематическом ковырянии в носу и периодических попытках лезть куда не следует.

Когда отец, тщательно выбритый, строгий, с приглаженными волосами, уходил из дома, поцеловав мать и потрепав Отто по голове, куда не следует утрачивало императивный характер.

Попадая в рамку зеркала только макушкой, Отто, как и отец, поправлял рубашку, приглаживал волосы и мерными шагами выходил из дома, целенаправленно пытаясь достичь куда не следует.

У дома были две клешни, и этим, помимо серо-зеленого цвета, он напоминал рака. У стрекозы клешней не было, но были хищные, переливающиеся синим и зеленым глаза и маска. На попытку схватить стрекоза отвечала позорным бегством.

Отто приступил к преследованию. Сначала у него была какая-то тактика, и он ее придерживался, то замирая вблизи от назначенной цели, то быстро пытаясь ухватить стрекозу пухленькими пальчиками. Жвалоносное дразнилось, опускаясь в пределах досягаемости и тут же срываясь снова.

На измор брала.

Тактика дала сбой, создалась реальная угроза репутации. Пришлось действовать интуитивно, план «b» отсутствовал, так же как и поименованные другими буквами алфавита, не говоря уже о диграфах. Вокруг топали взрослые во взрослых сапогах, а Отто бежал за стрекозой и топотал ножками в коричневых сандаликах. Стрекоза то зависала, как 282-й колибри, то снова срывалась в полет, дразня желтоватым брюшком и сверкая прозрачными крыльями. Неожиданно жвалоносное применило хитрый тактический ход и, пролетев над высоким забором, замаскировалось в пастельно-голубом небе.

Синонимические ряды подчиняться Отто отказывались, и все, через что, казалось, теоретически можно перелезть, даже с ущербом для штанишек, именовалось забором.

Операция была провалена. Раздосадованный Отто остановился, пытаясь разглядеть цель, но та была уже вне поля зрения.

Через забор он увидел соседскую девочку. Она была очень высокая и худая, или, может, казалась высокой из-за своей худобы. Под полупрозрачной кожей синевой отливали ниточки вен.

«Наверное, она болеет» - подумал Отто. Мама читала ему книжку про принцессу, которая тяжело захворала, и спасти ее могли только три апельсина. Или имбирный пряник?

Девочка склонила голову набок, и почему-то Отто вспомнился ярмарочный день, карусель - ему тогда достался рыжий конь, а он хотел черного, - и загадочный высокий шатер, пахнущий фенолом, старым клеем и пылью. Запах этот блек перед амбре выставки боровов-чемпионов, тонул в удушливом смраде яблок в жженой карамели.

Она подняла руку, и прежде тонкой кисти с длинными пальцами вверх дернулся угловатый локоть.

- Привет, - она дружелюбно улыбнулась, растянув в улыбке синеватые губы.

Отто смущенно стал ковырять носком сандалика землю. Когда ковырять было уже нечего, он начал теребить лямку плотного серого комбинезончика, наконец оторвал пуговицу и замер, наблюдая, как она катится по утоптанной дорожке.

- Ты почему со мной не разговариваешь?

Отто смотрел на нее оловянными пустыми глазами.

- Ааа, ты, наверное, еще маленький? - догадалась девочка и едва заметно дернула подбородком.

«Какие задаваки эти девчонки» - подумал Отто.

***

Отто уже успел обзавестись недостойными привычками.

Проходя мимо соседского забора, он было достал из кармана штанишек булочку, варварски похищенную с обеда, и собрался ее надкусить, как вдруг снова увидел соседскую девочку.

Она разболелась еще больше. Черты лица заострились. Двугранные углы сходились на скулах, на подбородке и на висках. Две плоскости выходили из линии переносицы.

Поймав ее взгляд, уличенный Отто спешно спрятал булочку в карман и огляделся, не смотрит ли кто еще. Соглядатаев не обнаружилось.

Девочка, опустив глаза, отчаянно пыталась покраснеть, но не смогла.

«Наверное, из-за того, что она болеет, ее кормят бульоном и кашей. Тогда понятно, почему она так хочет сладкого. А мне вот сладкое дают, только если я доем первое и второе…»

Отто подошел вплотную к ограждению и снова молча уставился на девочку. Сначала он склонил голову направо, потом подпрыгнул, потом в задумчивости взял себя за щеки и потянул их в разные стороны. Девочка засмеялась.

- Ты чего гримасничаешь? Как клоун! Меня бабушка водила один раз смотреть на клоунов. Мне больше всего понравился белый клоун, а рыжий злой был, он все время обижал белого.

Малыш отпустил надутые щеки, а вместо этого высунул язык и выпучил глаза. Потом, устав стоять в таком положении, он наклонился в совершенно другую сторону, так, чтобы увидеть девочку вверх ногами. Из оттопыренного кармана вывалился кусок булочки.

Быстрым ломаным движением девочка нагнулась, схватила булку и, сжав её в кулаке, отбежала от решетки. Ноздри ее раздувались, глаза загорелись лихорадочным блеском.

У Отто предательски задрожали губы и защипало в носу. Рот искривился наподобие изломанного многоугольника, сверкая краснотой глотки, и из него вот-вот должен был хлынуть густой рев, как вдруг девочка огляделась, подбежала к забору и быстро зашептала:

- Тише, тише. А то еще услышат. Забирай свою булку, не нужна она мне.

Булочка дрожала в тонких костлявых пальцах, которые то расслаблялись, то вдруг вздрагивали в судороге и сжимали злосчастную выпечку. Сыпалась пудра.

Девочка демонстративно отвернулась, все еще держа в протянутой руке булочку.

- Забирай.

Отто молча смотрел на нее оловянными глазами, оттопырив полукружье нижней губы.

- Ну же, - прошептала девочка.

Мальчик разобиделся вконец. Он просунул сквозь прутья решетки пухленькую, словно перетянутую ниточками ручку и ударил по ладони соседки. Булочка снова упала на землю. Обиженный Отто развернулся и побежал по рассохшейся земле, размазывая по лицу горячие слезы, в полной уверенности, что больше сюда не придет. Нехорошие вы все, вот.

Но уже через пару дней он рано утром утащил у дяди Ханца из ящика крутобокую медовую грушу и пришел к соседям. Девочки видно не было.

«Наверное, эта соня спит до полудня. Папа всегда говорил, что тот, кто долго спит, все на свете проспит» - неодобрительно думал малыш.

Он слонялся вдоль забора и что-то гулко мычал. Только когда у него намокли от росы сандалики, а солнце нагрело белобрысую макушку, он решил, что сегодня ждать ее не будет. Отто аккуратно положил грушу возле решетки, так, чтобы ее можно было достать с той стороны.

На следующий день соседка уже ждала его возле забора. Она хитро прищурилась и сообщила:

- А я все поняла! Я поняла, кто ты! Ты мой друг!

Отто мысленно вертел в голове незнакомое слово и никак не мог решиться попробовать его на язык. Какое-то упругое оно было, как красный резиновый мячик.

Ситуацию осложняло то, что девочка без умолку тараторила, выдавая новые и новые слова, которые хотелось удержать, облизнуть и понюхать, но они ускользали.

- А кто твои папа и мама? А сколько тебе лет? А давай играть?

Др-ск-гр-др-гр-ск-ск – трещало у Отто в голове.

Девочка закрыла лицо ладонями и выдала еще одно незнакомое «Ку-ку».

Отто выглядел озадаченным.

- Ать! – неожиданно появилась соседка.

Отто округлил рот в щербатой улыбке. Ему определенно нравилась эта магия. Он тут же закрыл глаза ладошками, перепачканными землей, и, собравшись с духом, осторожно выпустил понравившееся слово.

- Ку…ку…

Применить вторую магию он не успел: девочка засмеялась и захлопала в ладоши. Слишком громко, принцессам так по этикету не полагается. Отто отнял руки от лица и засмеялся вместе с ней.

- Эй, ты что там делаешь? - требовательно окликнула девочку женщина в белом халате. Отто быстро шагнул в кусты - ему очень эта тетя не понравилась. Когда у него самого сильно болела голова, к нему приходила тетя врач, но та была добрая, пахло от нее не спиртом и гадкими гуашевыми красками, а ромашкой. Добрая тетя даже дала ему маленького зеленого резинового крокодильчика, чтобы он ничего не боялся.

Эта тетя врач была злая. У нее был злой рот и злые очки в роговой оправе. Она схватила девочку за локоть и потащила прочь от забора. Девочка упиралась ногами, пыталась высвободить угловатый локоть из хватки, а свободной рукой размазывала по лицу мелкие слезы, механически слизывая их с потрескавшихся губ.

Когда обе скрылись в здании, Отто выбрался из своего укрытия. «Ей сейчас сделают укол, и она выздоровеет. Все эти девчонки такие трусихи» - думал он, шагая домой.

На следующий день он пришел с новой добычей. За завтраком взрослые были в хорошем расположении духа, и Отто одну за другой выуживал из жестяной миски темно-фиолетовые сливы.

Девочка была на месте. Та же - худая, с синими ниточками вен и полупрозрачной кожей, натянутой на суставы, похожие на шарниры. Она, казалось, стала еще выше. Но Отто, не доходя до забора, остановился. Что-то в ней было не так. Черные непослушные волосы соседки завивались в мелкие колечки, едва достигая плеч, а Отто знал, что у настоящей принцессы волосы золотистого цвета и длинные-длинные.

Он был уже готов бежать куда подальше от этой чужой принцессы, но вдруг она произнесла:

- Привет! Это ты - мой друг?

Так не говорили ни отец, ни мама, ни дядя Ханц. Слова эти были какие-то мягкие, теплые, а взрослые говорили по-другому, словно выплевывали жесткие и страшные звуки, которые он никак не мог повторить за ними.

Отто замер. Он подумал, что эти девчонки такие взбалмошные, что им придет в голову и волосы покрасить, и надеть платье глупого розового цвета, и бантик на голову нацепить.

Девочка же улыбнулась.

- Ну привет же! Ты почему один гуляешь?

Отто засопел и с заведомо независимым видом начал прогуливаться вдоль забора, заложив руки за спину. Так – он помнил – часто делал отец, меряя шагами кабинет, когда телефон, охрипший от звона, замолкал на несколько минут. Отец был такой серьезный, важный, и все думал о чем-то.

            В этом они с Отто были похожи.

Вскоре Отто все-таки понял, что принцессы за соседским забором живут разные, наверное, их семь, как в сказке про стоптанные туфельки, а может, и больше. Что такое «семь», он представлял себе весьма приблизительно, и от тридцати девяти вряд ли бы отличил.

Отто приносил педантично завернутые в салфетку печенья и уже умел самоидентифицироваться при помощи слова «дъюк».

Все они были похожи – бледные, тоненькие, как ветерок, даже одеты одинаково. Иногда они приходили вдвоем, втроем, улыбались, опять щебетали, и тут же срывались всей стайкой и улетали куда-то далеко.

Отто было интересно, выздоровела ли первая принцесса, и когда она выйдет игъять. Но она все не выходила.

            Куда деваются принцессы, знает даже младенец. Их похищают злые огнедышащие драконы. Но наверняка были какие-то объективные причины, связанные с текущей геополитической обстановкой, ранним замужеством и так далее.

Драконов не бывает, это все выдумки.

***

- Криштен, наш сын заговорил! - счастливая мать порхала по комнате. - Я ждала этого три года, и вот наконец-то!

Отец просиял.

- И что же он сказал?

- О, а вот это лучше услышать самому, - лукаво улыбнулась жена. - Правда, он еще выговаривает не совсем правильно, а некоторые слова даже выдумывает…

Топоча маленькими ножками, в прихожую прибежал Отто и звонко залепил: - Папа! - мать растаяла от умиления.

- Мама! - слова сыпались одно за другим. - Мий! Дъюк! Пйивет!

Улыбка сползла с лица отца.

- Ну-ка, повтори!

Отто насупился и посмотрел исподлобья.

Отец не вытерпел и, схватив сына за плечи, хорошенько потряс:

- Кто тебя этому научил? Кто, спрашиваю?

Отто, зажмурившись, затряс головой. Отец резко отпустил его и отошел в другой конец комнаты. Мальчик поджал губы и упрямо повторил:

- Мий. Дъюк. Пйивет. Давай игьять.

- Быстро марш к себе, - голос отца сорвался в пронзительный визг, и Отто со всех ног умчался подальше от этого страшного чудища.

- Луиза, ты знаешь, на каком языке говорит? - каким-то бесцветным тоном спросил мужчина, когда захлопнулась дверь.

- Наверное, просто выдумывает, - повела плечами женщина. - Зачем ты его прогнал?

В тот день печи работали на час дольше, чем положено, что вызвало справедливый ропот возмущения у работников.

А Отто был оставлен без сладкого.

И, кстати, так и не заговорил.

 

   
   
© ALLROUNDER