Моцарт русской живописи
...Минувшее проходит предо мною...
(В. Гиляровский «Москва и Москвичи»)
Дорогие господа, как хочется поведать историю одного прекрасного человека, который не только для своего времени стал символом эпохи, но и символом человека культурного, со всей перипетией и сложностью многогранного характера, пёстрой судьбы, насыщенной биографии. Говорить о нём просто – блеф. Писать его биографию – дело сугубо сложное, невыполнимое, интересное. Но я попытаюсь, ибо, как было отмечено выше – интерес становится той исходной точкой, доминантой в освоении образа. Но скажу честно – пытать говорить увереннее об этом человеке – это бросок монетки, где непонятно никогда исход. Где неясны происки Судьбы. Где заслуги ничего не скажут, даже не дадут внешнего «каркаса», где неизвестно: «орёл» или «решка».
Как вы уже приметили, мои дорогие читатели, я не указал имени данного героя статьи. Оно и правильно, я этого не сделаю до победного конца, оставляя в Ваших умах лёгкую вуаль неведения, изящный кокон, необходимый до пробуждения, эстетического катарсиса, которое вы должны испытать при прочтении столь интересной биографии, такой запутанной и насыщенной, неоднозначной и волнообразной. Пока этот человек – Человек-Вопрос (точки под завитушкой которого мы постараемся превратить в точку над «i»), Господин Х.
То ли таинственной дымкой, то ли пленэрным туманом окутаны не только Его картины, но и его художественные поиски. Из мемуаров и многочисленных рассказов трудно извлечь точные данные о Его жизни, не говоря уже о датах событий, упомянутых в них. Мир живописи, один из лучших театральных декораторов, признанный авторитет своего дела, но до конца жизни для близких друзей, а то и просто знакомых – добрый малый, к которому можно обратиться только на фривольное «ты». Его творчеством восхищались Серов и Репин, Шаляпин и Нежданова, Мамонтов и Дягилев, а вот – поди ж ты! – вечно молодой гений (Его называли «русским Моцартом»). Ребёнок, непонятый и игривый, Он воплощал всю эстетику русской культуры со своими поисками и «шалостями». Со странным инфантилизмом, симпатичным для окружающих их собственными воспоминаниями о поре счастливого детства. А Господин Вопрос, словно в насмешку, ещё и жизнь свою поделил ровно пополам: 39 лет в XIX веке и ровно столько же – в XX.
Герой родился осенью 1861 года в доме деда Михаила Емельяновича, на Рогожской улице в Москве. В своё время дед каким-то образом сумел арендовать весь Троицкий тракт во Владимирской губернии, «гонял ямщину» в Ярославль и Нижний Новгород, торговал с Сибирью. Он сделался купцом первой гильдии, основал в Москве контору, купил дом и обеспечил семье сказочный достаток. Позже внук вспоминал подвал с сундуком, куда дед бросал пачки ассигнаций, приговаривая: «Один миллион четыреста тысяч, два миллиона…» Классику (в частности, «Скупого рыцаря» А.С. Пушкина) юное создание, видимо, хорошо усвоило и, раз начав фантазировать, остановиться уже не могло.
Его отец со страниц мемуаров сына-художника предстаёт типичным бунтарём-интеллигентом 1860-х годов. Торговому делу он предпочёл участь студента Петербургского университета, но Михаил Емельянович, не жаловавший «учёных голов», упрятал сына в Покровский монастырь. Тот сбежал из святой обители и стал студентом юридического факультета. Курса наук он, видимо, не закончил, увлёкшись революционными идеями, и четыре раза, по свидетельству сына, сидел в Петропавловской крепости (чему нет никаких подтверждений). Что произошло без сомнения, так это женитьба отца нашего героя на дочери богатого чаеторговца Аполлинарии Ивановне Волковой. В доме сразу прибавилось книг, началось музицирование, появились художники и среди них дальний родственник Волковой И.М. Прянишников.
Семейный достаток тогда ещё юный Господин Х ощущал недолго. Дед умер, умерло и ямщицкое дело, задавленное железнодорожным строительством. Капиталы испарились, зато долговых векселей хватило для полного разорения благородного семейства. Дом на Рогожской продали, переехали сначала в Сущево, затем – в Мытищи, где отец получил место конторского служащего. В деревне (а Мытищи ею и были) Ему понравилось: изба, две коровы, лошадь, собака, а главное – природа, зацепившая душу мальчика раз и навсегда. В семье между тем становилось всё более неблагополучно. Отец начал пить, пошли ссоры, битьё посуды, на нашего героя и его старшего брата внимания почти не обращали. А они оба очень рано увлеклись фатальным и знаковым для судьбы каждого хобби - рисованием…
Судьбу ребят определил уже упоминавшийся художник-передвижник Прянишников, который уговорил родителей отдать их в Московское училище живописи, ваяния и зодчества. Человеку Вопросу, которому в 1875 году ещё не исполнилось и 14 лет, пришлось два года отмаяться на отделении зодчества, поскольку родители хотели, чтобы хоть один из сыновей получил «хлебную» профессию. Через два года всё встало на свои места: брат показал Его работы А.К. Саврасову, и тот разрешил юноше заниматься в своей мастерской.
Наверное, с этого момента к нашей Загадке приклеивается ярлык «первый» в самом прямом смысле этого слова. Ученикам Саврасова надоели бесконечные «обличения» живописцами несправедливости, показ связанных с ней жизненных драм, они потянулись к пейзажной лирике, полагаясь на воздействие чувств больше, чем на разъедающую душу и разум критику. На ученической выставке Он показывает небольшой этюд – «Весна», и с него, по мнению искусствоведов, пошли многочисленные «снега», «марты», «ранние весны» русской живописи. А чуть позже наш герой пишет «Пикник», живо перекликавшийся со знаменитым «Завтраком на траве» Э. Мане, хотя ни о каком Мане он ещё не слыхивал.
Необходимо сказать, что русская живопись второй половины XIX века представляла собой поле непрерывных битв, неладов и несогласий. Передвижники «схватывались» с Академией художеств, жанристы – с пейзажистами, петербуржцы – с москвичами. После рассеивания дыма и пыли от этих схваток осталось противостояние двух острейших вопросов: что писать и как писать? В этих битвах наш Уникум, внешне не принимавший в них участия, всегда был на стороне тех, кого интересовало именно как.
В 1881 году он вслед за однокурсником М.В. Нестеровым уехал для продолжения обучения в Петербургскую академию художеств, но его хватило только на три месяца. Может быть, схоластика академии заела, а может быть, сказались семейные обстоятельства: ведь в том же году отец «Русского Моцарта», превратившийся в законченного циника и мизантропа, покончил жизнь самоубийством.
Материально Ему стало совсем тяжело. С 1879 года ежегодную плату за обучение вносило училище, да ещё выдавало им раз в квартал по 15 рублей «на краски». С 1880 года наш герой стал стипендиатом князя В.А. Долгорукого, но это не спасало братьев от забот о хлебе насущном.
Картины и этюды? Они далеко не сразу завоевали публику. Что-то в Его работах было притягательное, но даже уважаемые живописцы видели в них больше негатива, чем интересных новаций. Прянишников называл искания юноши «антимониями» (правда, и чудесный «Осенний день. Сокольники» И.И. Левитана он расценил как «разноцветные штаны»). Да и И.Е. Репин, увидев Его пейзажи, сказал: «К чему это – это живопись для живописи и только». С Репиным вообще всё было непредсказуемо и интересно.
В 1883 году Господин Х пишет «Портрет хористки», открывший череду необычных для России портретов, увенчавшуюся позже замечательными «Девушкой с персиками» и «Девушкой, освещённой солнцем» В.А. Серова. «Портрет хористки», отвергнутый выставочным комитетом, купил С.И. Мамонтов, который, показывая его Васнецову и Репину, сказал, что это испанская картина. Репин загорелся моментально: «Испанец! Это видно. Смело, сочно пишет!» Разнообразные вкусы, однако, были у Ильи Ефимовича. Но пенять ему не за что, ведь и сам Коровин был сложной, противоречивой личностью, да и живописцем оказался далеко не простым.
Писать психологический портрет нашего «гостя» – дело почти безнадёжное. «Душа нараспашку», по мнению А.Н. Бенуа, он никого в свой внутренний мир не пускал. Мнительный, пылкий, «немного Дон Кихот» (свидетельствовал Нестеров), изменчивый, как хамелеон. Обаятельный собеседник, «очаровательный враль», влюблял в себя самых разных людей, и сам влюблялся направо и налево. Вместе с тем зоркий, ироничный человек, недаром в училище получил царапающее прозвище «Цапка». Из-за невозможности или нежелания охватить всё многообразие его натуры рождались странные утверждения, превращавшиеся со временем в устойчивые мифы.
Нестеров о нём: «Легко и жизнерадостно проходил […] школьный, а потом и житейский путь свой. Везло […], и он, беззаботно порхая, срывал «цветы удовольствия»». Или замечание художника С.А. Виноградова: «Это какой-то феномен, которого совсем не треплет жизнь». Возникали сомнения даже в образованности, культурном уровне героя. «За наше долгое знакомство, - писал сын Мамонтова, - я решительно не помню, да и не могу себе представить […]читающим какую-нибудь книгу». Ну, уж это вряд ли.
Интересно, откуда же тогда у него прекрасное знание произведений Шекспира, Пушкина, Лермонтова? Да и близкое знакомство с Мельниковым-Печерским, Чеховым, Буниным, Куприным, Горьким, наверное, о чём-то говорит. И как мог главный по сути декоратор Московской частной русской оперы Мамонтова и Мариинского театра досконально не изучить произведений отечественной и зарубежной классики, ставившихся на сценах этих театров!
Однако и Ф.И. Шаляпин, прочитав первые Его рассказы, изумился: «Знаешь, я удивляюсь, как ты это пишешь. Чёрт тебя знает, кто ты такой? Откуда это взялось?» А действительно, откуда? Отношения нашего героя с литературой – тема очень интересная, и тут, пожалуй, напрашивается прямой переход к его художественным исканиям, к тому, что и как он хотел сказать своими холстами, будь это небольшой этюд или огромные театральные декорации.
Литературоцентризм русской культуры XIX века сомнению не подлежит. С одной стороны, именно писатели, поэты и критики определяли модель поведения образованного человека своего времени, нащупывали новые стили и жанры, поднимали важнейшие вопросы российского бытия. В этом не было ничего унизительного для других родов искусств, да и кто бы отказался идти вслед за Пушкиным, Гоголем, Тютчевым, Достоевским, Толстым, Чеховым? С другой – первенство литературы всегда и во всём как бы подразумевало некую вторичность, заданность извне всего остального.
Если говорить о живописи (особенно о картинах передвижников), то она в конце XIX века порой превращалась, если пользоваться хлёстким выражением писателя П.Д. Боборыкина, в «прихвостня обличительной литературы». Именно против этого и восстал Господин Х, попытавшийся заявить о полной самобытности живописи. За поддержкой он иногда обращался к литературе – совсем без неё в России всё же нельзя. Вот, например, слова Л.Н. Толстого, который видел задачу искусства в том, чтобы «вызвать в себе раз испытанное чувство… посредством движений, линий, красок, звуков… передать испытанное чувство так, чтобы другие испытали это чувство». Коровин отнюдь не воевал с литературой, как таковой, ему лишь хотелось определиться, какое главное чувство он, живописец, хочет передать зрителям и как его лучше выразить.
С чувством, пожалуй, понятно – это радость жизни, гармония с природой всегда, везде, во всём. С методом, стилем письма труднее. Он называл его «музыкой красок», но далеко не всем эта музыка была слышна и понятна. О нём говорили, что и рисовать-то он не умеет, «шлёпает кистью», больших картин поэтому не пишет, «серьёзных» портретов тоже, «его пейзажи всегда остаются недосказанными произведениями крупного мастера» и т.п. Недаром же и в Товарищество передвижников персонаж повествования принят не был, да и почётным академиком живописи не стал.
Поддерживало порой то, что находились люди понимающие, внимательно вглядывавшиеся в его живопись. «Факт, - писал Бенуа, - что искусство Его в эту эпоху было самым передовым и самым европейским… Не хуже японцев и вовсе не подражая японцам, с удивительным остроумием, с удивительным пониманием упрощает он средства выражения до минимума и тем самым достигает такой силы, такой определённости, каких не найти, пожалуй, и на западе». Но до таких оценок было ещё далеко, а мы оставили художника в трудных житейских обстоятельствах и на некоем распутье.
В середине 1880-х годов начинается «мамонтовский» период жизни, важный и в чём-то переломный в судьбе нашего Человека. Влившись в только что созданную (1885) Московскую частную русскую оперу Мамонтова, он рьяно принялся за дело, и уже первый спектакль – «Аида» Д. Верди – был целиком оформлен Им, причём декорации вызвали восторг публики и критики.
Следующая постановка – «Снегурочка» Н.А. Римского-Корсакова – стала поворотным пунктом в истории театра. После неё, по словам очевидцев: «Живопись и художественная правда пошли рука об руку с музыкой, пением и пластикой».
Участие нашего героя в операх было столь заметным, а отношения с хозяином театра столь тёплыми, что уже в 1887 году Мамонтов, вопреки традиции, представил бенефис в пользу художника. Более того, Савва Иванович брал его с собой в заграничные поездки (тогда-то Человек Вопрос и увидел впервые Европу). Мамонтов же отправил Его на Русский Север, чтобы тот собрал материал для оформления павильона на Нижегородской промышленно-художественной выставке. Павильон «Крайний Север» позволил художнику впервые вкусить сладость оваций и почувствовать приятную тяжесть лавровых венков.
Работая в частной опере Мамонтова, герой попытался устроить и свою личную жизнь, скоропалительно женившись на актрисе Анне Яковлевне Фишер. Как это ни странно, она осталась с ним на всю жизнь, хотя упрямо не желала понимать и принимать привычек мужа – вольного художника. В 1900 году у них родился сын Алексей. Так оно и пошло: сын – сплошное умиление, жена – постоянное раздражение, желание от неё сбежать то в весёлые компании, то в мастерскую.
Внешне всё обстояло мило и даже лучезарно. В 1894 году после появления на выставке картины Господина Х «Зимой» ему начали подражать, нарасхват покупать его работы, что являлось высшей формой признания. Это потом выяснилось, что у Мамонтова, когда все думали, что наш герой у него «как сыр в масле катается», он получал копейки. Поэтому неудивительно, что предложение В.Д. Поленова в 1899 году стать художником-декоратором Императорских театров пришлось как нельзя более кстати. Вместе с Ним из частной оперы ушла главная её «звезда» - Фёдор Шаляпин. С Мамонтовым дружеские отношения были, естественно, разорваны, но для художника этот шаг оказался вполне целесообразным.
Он не просто получил достойное положение в чутком к иерархическим тонкостям российском обществе, но и упрочил его, став профессором Училища живописи. Среди учеников Господина Х целый «букет» талантов: Н.Н. Сапунов, С.Ю. Судейкин, М.С. Сарьян, П.В. Кузнецов, К.С. Петров-Водкин, Р.Р. Фальк. Сам же он становится членом Общества искусства и литературы, а также – Московского товарищества художников, организованного в противовес и академическим, и передвижническим выставкам. Тем, кто окружал Его, казалось, что всё это удивительным образом изменило облик художника. Ленившийся прибраться в кабинете, хотя бы разложить вещи – они лежали в комнате огромной горой, из которой он по мере надобности извлекал удочку, крахмальную манишку или сапожную колодку, - Человек Вопрос стал вести учётную книгу Товарищества художников, принимать холсты на выставки, подсчитывать голоса «за» и «против». Почему-то до этого никто не замечал, что и кисти у Него всегда были промыты, и тюбики с краской плотно закручены, и палитра очищена. Однако он всегда оставался одним и тем же, то есть самим собой, просто к искусству и быту отношение у него было разное.
С Парижской выставки 1900 года, где персонаж повествования руководил общим оформлением русского павильона, он вернулся с саквояжем медалей и вскоре уехал в Петербург, по месту службы. Здесь он примкнул к основателям «Мира искусства», стал одним из руководителей молодой художественной группы. Альянс с Дягилевым и компанией получился тёплым, но непрочным: не лежала у Него душа к философским беседам, парадоксам, софизмам. Ему нравилось дружеское застолье с бестолковыми разговорами, нехитрыми шутками, громкоголосыми цыганами. Может быть, поэтому в своих оглушительных Русских сезонах Дягилев лишь дважды использовал декорации Коровина. А может быть, Л. Баксту действительно лучше удавалось выразить новаторство дягилевских балетов, кто знает?
Постепенно в семью нашего героя пришёл прочный достаток, но самого его всё чаще стали настигать приступы меланхолии и апатии. Причин для этого хватало. Уже после первого спектакля в Мариинском театре, к которому он делал декорации, газеты писали: «Декадентство и невежество на образцовой сцене…» Актёры, не желая надевать придуманных им костюмов, нарочно портили обновки. Холсты декораций подозрительно долго не сохли, пока Он не получил анонимное послание, где ему объяснили, что маляры добавляют соль в краску, отчего последняя и не сохнет. Ему пришлось купить револьвер и писать декорации с оружием на поясе – помогло, диверсии и с костюмами, и с декорациями прекратились.
В 1908 году внезапно умер брат Сергей. Господина Х после отпевания брата увезли в психиатрическую лечебницу с нервным срывом. К его 50-летию в 1911 году шли колоссальные приготовления, но за день до юбилея умер В.А. Серов, с которым Его связывала многолетняя дружба, и он отказался от чествований. Утомляла однообразием и декораторская работа. Правда, теперь художник мог себе позволить сбежать от неё за границу и писать любимый город – «Ночной Париж», «Парижские огни», бесконечные легендарные бульвары. Он – кумир публики, о его выходках и проделках слагаются анекдоты. Но не было понимания его творчества, одни и те же люди были готовы «обругать» Его «декадентством» и тут же бежать поклоняться ему как «огромному таланту».
В годы Первой мировой войны Человек-загадка проводит выставочные аукционы в пользу солдатских семей и лазаретов, сбор вещей для солдат, подписывает письма против «тевтонских варваров», уничтожающих памятники культуры. Он даже сделал ряд предложений по маскировке боевых позиций и осенью 1916 года получил командировку на фронт для проведения маскировки штабов. По результатам командировки военный министр лично поблагодарил художника.
Февраль 1917 года наш герой встретил, как и большинство людей его круга: красный бант на груди, приподнятое настроение, выборы в президиумы различных советов и обществ. После Октябрьской революции он сделал в Большом театре несколько спектаклей, но быстро понял бессмысленность своих усилий. Новое начальство требовало непонятных, но обязательно революционных изменений на сцене и вне её, новая публика откровенно скучала на балетных и оперных представлениях – всё это не давало поводов для вдохновения. К тому же Москва быстро погружалась в голод и холод, от которых наш Господин Xпоспешил укрыться в Тверской глуши.
Вскоре московские власти потребовали освободить квартиру художника и реквизировать его имущество. Что-то семья нашего уже бесспорно любимца успела распродать, но в основном рассчитывала на картины и этюды, написанные главой семьи в деревне. Платили за них по 200 млн. рублей, но это было очень дёшево, да и кому тогда были нужны ничем не обеспеченные «бумажки». На «пятаки» наш герой уже отвык жить, к тому же здоровье сына-инвалида, попавшего под трамвай и потерявшего ногу, требовало квалифицированного лечения.
В 1923 году Он с семьёй уезжает в Париж, думая, что едет ненадолго – подлечить сына, оказалось – навсегда. Столица Франции к тому времени сделалась городом дорогим и неприветливым. Поначалу художник пишет «тройки», «избушки», «берёзки» для соотечественников, имевших франки. Работает и над тонкими пленэрными этюдами, которыми восхищались многие коллеги по цеху. Затем устраивается в антрепризу М.Н. Кузнецовой, пожелавшей конкурировать с Дягилевым. Однако эскизы декораций получаются на редкость несоответствующие кисти нашего героя- вялые, скучные, невнятные по цвету. Многое объяснилось, когда на одном из этюдов нашли подпись: «Алексей Х». Художник попытался работать совместно с сыном, не унаследовавшим и толику отцовского таланта. По свидетельству современников, Он обладал мрачным, озлобленным характером, не стеснялся писать на продажу этюды «под отца», подделывая заодно и его подпись. Кончилось это печально: как и его дед, Алексей покончил жизнь самоубийством.
Это в будущем, пока же надо искать выход из положения. Интересно, что самое значительное, созданное Им за границей, относится не столько к живописи, сколько к литературе. Писать он начал то ли от гнетущего одиночества, то ли действительно «для денег». Как бы то ни было, в 1929 году вышел один его мемуарный очерк, в 1930-м – 13 очерков, в 1931-м – 23, в 1938 году – 53. Всего же Им напечатано 360 мемуарных портретов, рассказов, сказок, не считая книги «Шаляпин. Встречи и совместная жизнь». Он и здесь остался верен себе: как бы ни были испорчены отношения его с кем-то из современников, в воспоминаниях Его о них нет ни одного плохого слова.
Он по-прежнему воспринимал людей и писал их портреты с теми же светлыми чувствами, с какими рисовал чудесный луг, рощу, задумчивую реку. И снова – «первый». Многие русские художники, достаточно упомянуть Крамского, Репина, Бенуа, Грабаря, оказались талантливыми беллетристами. Но и здесь их опередил наш персонаж за дымной завесой тайны: он, так рьяно воевавший с «литературщиной», сумел войти в большую литературу. Может быть, ему это удалось потому, что он, по словам одного из современников, «трём предметам глубокой искренней своей любви… оставался верен всю жизнь… а именно – России, искусству и природе».
Всё это хорошо, но от нужды семью нашего героя не слишком спасало. Письма Его в 1930-х годах наполнены жалобами и недоумением: «Всюду горе-нужда, не имею больше сил, ведь я старик… Все обманули»; «ссудная касса – среди неё живу – отнёс уже обручальное кольцо»; «могу делать по десять картин в месяц, но я ненавижу продавать картины сам… Я никакой некоммерсант». М.С. Сарьян, посетивший учителя в Париже, ужаснулся, что тому «пришлось пережить подлинную трагедию. Жена заболела туберкулёзом… денег не было, человек, обещавший организовать выставку, скрылся с картинами…» Всё верно, только не «пережить», а в последние годы постоянно жить в таких вот драматических условиях.
Умер Господин Х осенью 1939 года в Париже.
Русская душа – она в вечной печали, боли, неудовлетворённости. Его не была исключением, только в его картинах эта печаль всегда светла, а неудовлетворённость исполнена надежд на лучшее. Когда-то, ещё в той, «счастливой», жизни случайный попутчик спросил Человека-загадки: «Позвольте узнать, Вы человек торговый?» Тот ответил: «Нет, я вообще не человек, я – художник». Звучит, согласитесь, грустно…А может быть, гордо?
Человек… Ну как тут скажешь: плохой или хороший, добрый или злой, сегодня выдающийся, завтра растворившийся в толпе. А художник, во всяком случае, наш герой – он на все времена. И имя ему Константин Алексеевич Коровин!
Он смог выгодно продать миру своё творческое безумие и свой талант, и мир возбоготворил его за это!
К 155-летию поистине Великого художника…